Итак, как в катаризме, так и в германо-скандинавской мифологии идеальным местом, источником мировой гармонии является полюс — абсолютный Север, спрятанный в сердце вечного льда и скрывающий свою тайну под ледяной толщей. Поскольку в его образе заложен концепт белизны (и, соответственно, первозданной чистоты), Северный полюс становится олицетворением места, исключающего возможность физического или духовного осквернения: это край, где нет Зла, поскольку Зло — это несовершенство, осквернение, вырождение. Затерянный во льдах неоскверненный полюс прекрасно соответствует образу первоначальной ангельской сути человека (по крайней мере, такой она могла быть в представлении катаров). Однако образ полюса двойственен: вечный лед и холод означают также интеллектуальный и духовный сон человека, ибо холод есть смерть. Холод убивает способность мыслить и действовать — это своего рода нирвана, при которой в человеке угасает желание жить. Однако это становится потенциальной энергией: полюс девственен — следовательно, в нем есть будущее.
Вполне вероятно, что роль такого полюса мог взять на себя и Монсегюр. Суета и шум мира не достигали вершины пога, находившегося, подобно воздушному замку из легенд, между небом и землей. Однако Монсегюр можно уподобить и крепости, запертой во льдах, — крепости, не имеющей ни выхода, ни входа, поскольку окружающие льды защищают ее гораздо надежнее, чем каменные стены, охраняющие Монсегюр. Он подобен Асгарду, этому германскому Олимпу, где восседает одноглазый Один-Вотан — в том случае, если он не странствует по миру, внезапно появляясь из тени, облаченный в широкий плащ и широкополую шляпу, надвинутую на лоб.
В ирландских сагах есть упоминание о том, что родиной друидизма были некие «северные острова земли». Отсюда можно было бы сделать вывод о том, что кельтизм имеет прямое отношение к нордическому мифу, однако не стоит понимать эти слова буквально. Тот «идеальный север», откуда кельты, согласно ирландскому мифу, получили научное знание, основы магии и религию, — всего лишь простое указание. На самом деле «север» (в значении «середины мира») одновременно может быть «нигде и повсюду»: он более ощущаем, нежели поддается рациональному объяснению. Издавна люди знали, что Север — это таинственное направление, приводящее в область неясного, туманного и бессознательного. Но этот путь уготован большинству людей: если попытки отважного человека преодолеть ледовой барьер, то есть нарушить вечное безмолвие полюса, увенчаются успехом, то он сможет увидеть то, что находится на другой стороне.
Вот почему множество людей взбирается на вершину пога Монсегюра — это символический полюс, мифологический Олимп, середина мира. Катары и утаенный ими «секрет» — это лишь предлог для того, чтобы подняться на вершину горы и увидеть, обрести Свет. Для многих народов древности край, лежащий по левую руку от них, был зловещим, приносящим беспокойство, таинственным: там, ближе к северу, никогда не появлялось солнце. Следовательно, лишь там можно было узнать, что есть солнце, — но удавалось это немногим.
Таково, как кажется, значение полюса в мифологической традиции. Вобравший в себя все образы обретенной чистоты, полюс притягивает к себе человека, как магнитную стрелку компаса. Такое же воздействие оказывает на людей и его олицетворение — Монсегюр, «маяк катаризма».
В 1933 году, после того как в верховье долины Арьежа и Монсегюре побывал Отто Ран, произошло любопытное происшествие: на гладкой стене небольшой пещеры, находящейся под руинами замка Монреаль-де-Со, был обнаружен рисунок, некое символическое изображение, выполненное в цвете. Открытию была посвящена статья в «La Dépêche», написанная Алексом Куте; впоследствии рисунок изучил специалист по истории первобытного общества, аббат Глори.
Вот что сообщает Алекс Куте о находке: «Это квадрат, нарисованный красной краской, его стороны равны приблизительно сорока сантиметрам. В него вписаны два других квадрата поменьше. Последний, самый маленький, заключен в рамку из андреевских и греческих крестов: кресты нарисованы двойными линиями. Внутри этого квадрата изображены другие кресты, чередующиеся с языками красного пламени. Снаружи квадрата, над ним, нарисовано копье; рядом с копьем находится красный круг, внутри он серого и белого цветов. Шесть крестов, начертанных одинарными линиями, разбросаны по стене».
Более ничего. Но под пером Антонена Гадаля рисунок преображается: «Именно там, в этой пещере с двумя или даже тремя выходами… находился рисунок, имевший прямое отношение к галльскому „Персевалю“ Кретьена де Труа. Он выполнен тремя красками: белой, черной и красной. Это изображение довольно крупного размера, однако слегка подпорченное временем и непогодой: на каменной стене виднеются красные кресты, расколотый меч, копье, блюдо (sic) с пятью каплями крови и Грааль в виде блистающего солнца, находящийся по центру рисунка. Картина уникальна: один лишь взгляд, брошенный на стену пещеры, — и перед нашими глазами проплывает вся история о рыцаре Персевале». Далее следуют различные комментарии Гадаля. На первый взгляд может показаться, что автор основывает свою теорию на произведении Кретьена де Труа, но на самом деле отрывки, которые он приводит в качестве комментария к рисункам, взяты им из разных источников: это «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, «История о Святом Граале» и «Поиски Святого Грааля». Очевидно, Антонен Гадаль так и не удосужился прочесть Кретьена де Труа полностью — то же можно сказать и о других приведенных им в качестве примеров текстах. Взять хотя бы то, что три цвета, о которых он сообщает читателю (белый, черный и красный), упоминаются в уэльском варианте легенды о Граале, а не в «Персевале» Кретьена де Труа (в котором говорится лишь о двух цветах — белом и красном). К тому же этот пассаж является общим местом во всей кельтской литературе.